Культура 5 мин чтения
Вышла книга о колдовстве в России и Украине за девять столетий
Литературный критик Алекс Месропов рассказывает о двух августовских нон-фикшен-новинках на русском языке. Первая — перевод исследования американок Валери А. Кивельсон и Кристан Д. Воробец, которые изучили, как с 1000 по 1900 год на территории современных России и Украины судили за колдовство. Вторая — очень понятная и легкая книга филолога Армена Захаряна, который в мелочах разбирает роман Марселя Пруста «В поисках утраченного времени».
Литературный критик Алекс Месропов представил две августовские нон-фикшен-новинки на русском языке. Первая — перевод исследования американских историков Валери А. Кивельсон и Кристин Д. Воробец, посвященного судебным процессам над колдовством на территории современных России и Украины с 1000 по 1900 год. Вторая — книга филолога Армена Захаряна, в которой подробно разбирается устройство романа Марселя Пруста «В поисках утраченного времени».
Сборник «Колдовство в России и Украине. 1000–1900» вышел в издательстве «Библиороссика» в переводе с английского Владимира Петрова. В XXI веке история колдовства в Западной Европе стала мейнстримной академической темой, поэтому ученые все чаще обращаются к другим регионам Европы. Кивельсон и Воробец уже известны русскоязычному читателю по монографиям «Магия отчаяния. Моральная экономика колдовства в России XVII века» и «Одержимые. Женщины, ведьмы и демоны в царской России», вышедшим за последние шесть лет.
Новая работа представляет собой сборник документов о колдовских практиках на российских и украинских землях от Средневековья до рубежа XIX–XX веков. В него вошли летописи, церковные правила, законы, присяги, судебные дела, протоколы допросов, показания, полученные под пыткой, и тексты заговоров. Все документы снабжены авторскими введениями и комментариями, раскрывающими исторический, политический, социальный и гендерный контексты.
Авторы объединили документы, охватывающие девять столетий, и перевели их на английский, что позволяет международному академическому сообществу подключиться к изучению темы. Главная особенность сборника — отбор источников: литературных, этнографических и фольклорных материалов здесь меньше, чем судебных протоколов. В результате Кивельсон и Воробец расколдовывают колдовство, показывая магию не как экзотическую практику, а как элемент повседневной жизни двух обществ.
Авторы отмечают, что русских и украинцев, независимо от их положения в обществе, больше заботила прозаическая магия — манипуляции с солью, кореньями, травами, водой и воском, а также произнесение заговоров. Мотивов сделки с сатаной, центральных для западноевропейской демонологии, здесь почти нет. Это связывается с различиями между католицизмом и протестантизмом, с одной стороны, и православием — с другой. Церковные власти России и некоторых земель Украины не преследовали еретиков и не устраивали инквизицию, а религиозность и колдовские практики могли умещаться в одной биографии.
В качестве примера приводится случай 28-летнего колонновожатого Ивана Соколова, пойманного в марте 1774 года с «заговорным письмом». Соколов был выпускником Московского университета и Академии художеств в Петербурге, что было уникально для того времени. Несмотря на статус и образование, он носил с собой заговоренное письмо с именами людей, от которых зависело его продвижение по службе. Документ нашли у него во время отпуска, когда он отправился в Пудожский уезд навестить образ Николая Чудотворца. «Глубокая приверженность к православию могла без проблем сочетаться с интересом к сомнительным магическим практикам», — заключают авторы.
Кивельсон и Воробец также обращают внимание на необычный гендерный состав обвиняемых в России. В Западной Европе 80% подсудимых были женщинами, то же происходило на украинских землях. В России картина была противоположной: 75–80% обвиняемых составляли мужчины. Один из самых масштабных процессов — Лухское дело 1656–1660 годов, когда в небольшом городе Лухе разразилась эпидемия кликушества. Сорок человек стали падать на землю, лаять, рычать, рвать на себе волосы и выкрикивать имена людей, которые их «испортили». В результате четырехлетнего следствия казнили пятерых человек, еще двоих приговорили к смерти, но приговор не привели в исполнение. Троих мужчин обезглавили, одну женщину заживо закопали в землю.
В Московском государстве официальные преследования часто были связаны с предполагаемой угрозой государю и социальной иерархии, а расследования сопровождались пытками. На украинских землях Речи Посполитой и Гетманщины обвинения чаще вырастали из локальных конфликтов — семейных, любовных или соседских. Такие дела рассматривали городские и общинные суды, которые нередко заканчивались штрафами, клятвами, бичеванием или изгнанием. Различия в судебных практиках двух стран постепенно стирались по мере развития правовых систем.
