Культура 7 мин чтения
Современная российская поэзия оказалась между государственной z-пропагандой и добровольной изоляцией
Исследовательница Анастасия Кимова рассказывает о том, как государственная поддержка z-поэзии и замкнутость антивоенных авторов лишили общество социальной поэзии, а опыт Иосифа Бродского в США показывает, какой могла бы быть литературная инфраструктура.
Современная российская поэзия расколота между двумя полюсами, и оба оказались в проигрыше. С одной стороны — z-поэзия, опирающаяся на государственные дотации и поддержку пропаганды, которая так и не смогла обрести популярность в обществе. С другой — антивоенная поэзия, выбравшая путь усложнения языка и разговора о травмах, немоте и переживаниях, замкнулась сама в себе. Об этом рассказывает исследовательница поэзии Анастасия Кимова.
Такая ситуация возникла как из-за исторических обстоятельств, так и из-за прямого давления и попыток государства полностью контролировать культурную жизнь страны. В результате пострадало всё общество: оно осталось не без стихов, но без огромного пласта социальной реальности. Миф о власти литературы в современной России всё ещё удивительно силён, однако в репрессивной логике власти он переродился в образ важного внутреннего врага.
Неугодные власти авторы изображаются одновременно как чересчур сильные и чересчур слабые. Отсюда жесточайшие судебные кейсы против писателей и поэтов, признание их иноагентами и лишение гражданских прав. При этом враг-писатель подаётся как ущербный, слабый и обречённый на поражение. Z-литераторы любят писать о «соевых» и «синеволосых» поэтах, которые, конечно, не могут помешать победе России, и параллельно строчат жалобы и организуют травлю, чтобы не допустить присутствия антивоенно настроенных авторов или представителей ЛГБТ+ на фестивалях и книжных полках, а в идеале упечь их в тюрьму.
Российская репрессивная машина действует по исторической инерции. Но пока против авторов, чьи тиражи редко превышают сотню экземпляров, штампуют уголовные дела, сама независимая русская культура оказывается в добровольной изоляции. Дмитрий Кузьмин, редактор журнала «Воздух», говорит, что «выход к читателю — скорее побочный эффект». Похожую мысль озвучивает главный редактор журнала «Зеркало» Ирина Врубель-Голубкина: «Мы делаем важную работу в культуре, а не гоняемся за читателем».
Скорее всего, человек, не погружённый глубоко в контекст литературной жизни, вряд ли слышал названия этих журналов, как и многих других, появляющихся или существующих. Сегодня сложно представить ситуацию, в которой литература могла бы формировать общественное мнение, как, например, стихи Некрасова и рассказы Тургенева, способствовавшие отмене крепостного права. Но поэзия перестала формировать общественное мнение не потому, что поэты перевелись, а потому, что в России разрушена инфраструктура, связывающая автора и общество.
Удивительно, но понимание того, как должна работать эта инфраструктура в современном мире, развил на Западе никто иной, как Иосиф Бродский — главный объект споров о «великорусском шовинизме». Оказавшись в американской эмиграции и став в 1991 году поэтом-лауреатом США, Бродский столкнулся с абсолютно несоветской моделью культуры. Вместо сакрального культа поэта-пророка он увидел общество, нейтрально относящееся к литературе.
Бродский запустил масштабную социальную экспансию: он продвигал идею, что стихи должны быть так же доступны, как бензин и хлеб, — в каждом гостиничном номере, на заправках, супермаркетах и в общественном транспорте. К обязанностям поэта-лауреата он подошёл с нетипичным рвением: обычно официальный поэт Библиотеки Конгресса США проводит чтения и лекции в Вашингтоне, он же решил стать настоящим общественным просветителем, исходя из идеи о том, что «в вопросах культуры не спрос рождает предложение, а наоборот». Позднее эта инициатива переросла в знаменитую программу «Poetry in Motion», заполнившую вагоны нью-йоркского метро строками классиков и современников.
Логика Бродского была не только эстетической. В своей Нобелевской лекции в 1987 году он сказал: «Литература и, в частности, поэзия, будучи высшей формой словесности, представляет собою, грубо говоря, нашу видовую цель». Рассматривая книгу как «средство перемещения в пространстве опыта со скоростью переворачиваемой страницы», он был убеждён, что именно начитанность, а не образованность или общая грамотность делает человека более нравственным. Поэтому Бродский пытался соединить американскую демократию с русской литературоцентричностью. В США этот урок был усвоен и масштабирован, а на родине поэта — полностью забыт.
Уникальная индустрия вовлечения в литературу возникла в США ещё в начале XX века. В 1936 году была основана первая университетская программа литературного мастерства — Iowa Writers' Workshop. Она стала естественным продолжением движения за «прогрессивное образование» под влиянием философа Джона Дьюи, провозгласившего принцип «обучения через действие». Вместо сухого филологического анализа родилась революционная идея преподавания литературы «изнутри» — через непосредственный процесс её создания и коллективное обсуждение текстов, что сформировало классическую модель воркшопа.
Всплеск интереса к такому образованию в середине века подстегнули сначала «Закон о ветеранах» (GI Bill), который позволил бывшим фронтовикам учиться бесплатно, а затем холодная война, когда США превратили писательский индивидуализм в инструмент мягкой силы. Тайное финансирование спецслужб и продвижение метода «показывай, а не рассказывай» должно было сделать камерную прозу, сфокусированную на частной жизни вне политики, инструментом культурного влияния. В Америке, как и во многих других странах мира, поэзия не считается элитарной культурой: стихи пишут подростки в гетто и заключённые в тюрьмах, тексты размещают на вагонах метро, а программы творческого письма есть в сотнях государственных и частных университетов.
4
